©Анна Афанасьева Рецензия от Анны Афанасьевой «Николая Николаевича» я прочитала уже после спектакля. Раньше почему-то не доводилось, хотя с творчеством Юза Алешковского знакома. На чтение меня сподвигла именно постановка, которая превзошла и без того вполне оптимистические ожидания. Особая авторская интонация почувствовалась с первых мгновений. Про особый авторский язык даже говорить как-то странно, но отмечу, что обилие так называемой «табуированной лексики» не только не вызывает культурного — как и любого другого! —шока, но и быстро перестаёт обращать на себя внимание, даже как на специфический приём художественной выразительности. Потрясающая виртуозность и органичность этой свободной речи вызывает внутреннюю эйфорию: если это и язык «подворотни и улицы», то каких-то уж очень элегантно-интеллигентных (может быть, именно так «народное» становится «фольклорным»?). Этот язык, абсолютно здесь обоснованный и однородный (нецензурная лексика естественно вплетена в общий строй), обладает своей эстетикой, являясь своего рода психологической характеристикой героя, времени, пространства, эпохи, особенностью среды. За текстом, полным афоризмов, метафор, гротесков, разнообразных ассоциаций, действительность проступает настолько ярко, что особенно близка к абсолютно иррациональному, мифическому пространству. Увлекательная, ярко преподносимая история настолько растворена в исключительной манере проигрывания текста, что просто теряешься. Слушается и смотрится запоем, что называется, «со смаком». Хотя, казалось бы, ничего особенного: стул, пиджак, 6 фонарей… Исповедальная искренность и замаскированная небрежностью откровенность вызывают тёплое доверие и призывают смеяться над тем, что, в общем-то, не слишком весело, а абсурдно, нелепо и балансирует на грани трагедии, но не смеяться – нельзя; потому что, что ещё с этим делать (особенно если выйти за контекст произведения) – не понятно. Это, конечно, если начать рассуждать «за пределами» образа. А рассуждать начинаешь – много перекличек и собственной рефлексии (несколько зрителей потом подтвердили, что с ними случилось также – видимо, это не мой «личный эффект»). Странным делом «Николай Николаевич» ничуть не устарел, хотя контекст произведения привязан к своему времени и принадлежит ему. Но столь пронзительно-подлинные и величественные истории о любви, такая богатая проза (полная поэзии!), становясь классикой, не ложатся в копилку прошлого, а остаются нашим повседневным опытом. Спектакль предполагает диалог, как внешний (Анатолий Хропов ненавязчиво обращается то к одному, то к другому конкретному зрителю), так и внутренний. Незатейливо-трогательные мизансцены исключительно атмосферны и камерны. Этот герой, совершенно «неправильный», не может не вызывать симпатии, его монолог – это прорыв сквозь чёрствость времени и стереотипов. Уже после спектакля Владимир Михельсон говорил о том, что смысл любого моноспектакля заключается в том, что актёр заканчивает его несколько иным, чем начинал… Но иным становится и зал, окунувшийся из феерически анекдотичного веселья в элегическую грусть и едва различимую, «болящую» тоску. Свойский рассказчик, этот полюбившийся приятель, в какой-то момент представляющийся почти юродивым, говорит об очевидных вещах и говорит языком отнюдь не эзоповским. Здесь есть всё: и политика, и эротика, и философия, и физиология, но, наверное, главное - горячий азарт и самоироничный оптимизм, выдающий неподдельный интерес к каждому мгновению жизни, любому состоянию человеческой души! На пути от частного к общему личная история вплетается в Историю большую, которая, в данном случае, гораздо менее интересна, но проступает, подобно мрачным декорациям, ужасающими громадами на заднем фоне. После спектакля, на небольшом междусобойчике, не говорилось, как-то больше слушалось о перспективах и проблемах, площадках и воспитании, а потом зашлось (специально подальше от театра, не в «Рюмочную») в кафе, а лица оказались там те же. И вот тут уже обсуждалось долго и активно, что, мне кажется, большой комплимент спектаклю. Несколько обескураживает, что за 5 лет своего существования он и игрался-то всего 5 раз, 2 из них – в Москве. Греет надежда, что ситуация изменится. ©Анна Афанасьева